• Вход
  • Регистрация

Пресса


Шинель

Марина Неелова о "Шинели"

В «Шинель» я вошла случайно и началось это почти с шутки: сидя в «конюшне» у Юрия Роста я, как всегда ныла и плакалась ему в жилетку с вечным вопросом: «Что играть?!» Он, как всегда, почти меня не слушая, но слыша, сказал: «А что бы тебе не сыграть «Шинель» - Акакий Акакиевича?» Я чуть не упала задохнувшись от дерзости, восторга, потрясения, но не сомневаясь ни минуты. С того момента я стала мечтать. Мечтала я довольно долго, до тех пор, пока однажды, сча́стливо для меня, не встретились случайно (а бывают ли случайности?!) Юрий Рост и Валерий Фокин, и так же неслучайно зашел у них разговор о Гоголе:

-    А что ты не поставишь «Шинель»?

-   Мечтал, мечтаю, а кто Башмачкин?

-   Неелова.

Не знаю, что в этот момент подумал или почувствовал Фокин, но ему понадобилась только минута, чтобы сказать «да».

Я продолжала мечтать и ничего не знала об этой их встрече. И так же неслучайно, по прошествии не знаю какого времени, на премьере Фокина «Ревизор» я подошла к нему с поздравлениями и услышала: «У меня к тебе предложение, которое тебя может быть удивит: давай сделаем «Шинель». Я чуть не упала второй раз. Ведь я помню, как я завидовала Гарику Леонтьеву в фокинском спектакле «Нумер в гостинице города N». Я и не скрывала этой зависти, сразу признавшись им обоим в этом после спектакля. Я мечтала сыграть Гоголя у Фокина. В это время театр «Современник» достраивал свою Другую сцену, которую было решено открыть премьерой «Шинели». Фокин раздвинул свой напряженный график, и мы стали думать об этом, уже конкретно говорить, он сочинял, я фантазировала на тему. Начались репетиции. Их было много, какое-то время они шли с перерывами, потом без перерывов каждый день. Ни о чем другом я уже думать не могла. Обсуждая все в мельчайших подробностях, естественно коснулись и внешнего облика Акакия Акакиевича и Фокин, почти впроброс сказал, что Башмачкин должен быть лысым, я с радостью согласилась. Через какое-то время он снова это повторил и, не столкнувшись с моим возражением, сказал: «Ты, видимо, не поняла, что я имею ввиду, ты должна обриться наголо». Ей богу, меня в этот момент смутило только то, что у меня есть еще разные спектакли, в которых я все-таки играю женщин и там мне волосы бы пригодились, тем более, что они имеют обыкновение отрастать и не могу же я бриться всю оставшуюся жизнь каждые три дня! Его это совершенно не заинтересовало и не убедило. Значит, мне нужно было найти какой-то компромисс, какой-то театральный ход, так как обычный лысый парик в этот спектакль действительно не годился. Думала я с утра до ночи и вдруг, однажды в каком-то полусне пришла мне в голову спасительная идея. Чулок! Телесного цвета с надрезами и торчащими оттуда кое-где волосками. Полночи ушло на изготовление этой «головы», самое трудное было впереди – предстояло убедить Фокина, который «видел» меня лысой. «Это ведь пока только для репетиций, свои волосы мешают и мне и тебе… а?» Каждый вечер дома я совершенствовала его, наконец, позвонила гримеру – Татьяне Шмыковой за советом и помощью, она, как творческий человек сразу включилась в работу и сделала ее изумительно (подтверждение чему – ее премия «Чайка» за грим в этом спектакле). Теперь нужно было подумать о руках: они не могут быть моими. Из такого же чулка мой необыкновенный костюмер Ольга Маркина сотворила чудо, достойное восхищения. Может быть, это все и не главное, а сопутствующее, но «когда б вы знали из какого сора…» Будучи женщиной, сложно сыграть Акакия Акакиевича со своими волосами, пластикой, руками, глазами… Кто он и какой, этот знакомый нам всем почти с детства и такой разный у всех Башмачкин?

      Мне часто чу́дятся таинственные (случайные ли?) пересечения с моими персонажами; думаю, что это вполне естественно и объяснимо: ведь даже если их нет, актер создает их сам.

      О чем только не говорили мы с Фокиным на репетициях, придумывая или создавая своего Башмачкина – кто бы слышал! – о моей собаке Дэнди, о наших детских ощущениях, о старости, о смерти и рождении – но про это не рассказывают: репетиции – это интимно…

      Приносят костюм Акакия Акакиевича: мешковатый сюртук, мужские ботинки – это новый шаг к нему, приближение. Не знаю, повинуясь чему, сразу надеваю правый ботинок на левую ногу, левый на правую. Это никому не видно, кроме меня, но почему-то мне это важно. Шаг, шаг, походка. … Подходим к концу его жизни, и, укладываясь в уже «умершую» его старую шинель, которая стала его последним домом, вдруг после слов «виноват, винова-а-а-ат» кричу петушиным криком и слышу Фокина «во-о-от это уже похоже на Гоголя!». Откуда он взялся этот петушиный крик?

      Прошло немного времени, читаю Набокова о Гоголе и натыкаюсь: «в детстве, иногда по ночам Гоголь вдруг кричал петухом и любил надевать правый ботинок на левую ногу и наоборот…» Пересечения, пересечения, пересечения… Дух Акакия Акакиевича видал у Калинкина моста в Петербурге, а я, родившись в этом городе, где «жило» так много его персонажей, жила именно там: у Калинкина моста… Начало спектакля: сижу в шинели, на маленькой лесенке, зажатая (зажатый?) со всех сторон, не смея пошевелиться (зрители входят в зал, а я почти среди них) но главное для меня сейчас не они: проверить в который раз на месте ли перо, лист, на котором буду писать, кружка с водой, свеча, его–моя жизнь в этом пространстве. Идет снег, он медленно падает на этом экране-стене, вздохи петербургского ветра, его порывы, скрипы, звуки, а я – Башмачкин в доме-шинели, жду, когда рассядутся по своим местам шумные зрители, я – он – сонный выйду из шинели и луч солнца – софита попадет на кончик моего носа, я медленно-медленно еще досыпая выползу из этого привычного тепла, по каждодневному кругу все быстрее и быстрее побегу на службу, поднимусь по ступенькам, достану перо, проснусь окончательно и, наконец, скажу «МИЛО-СТИ-ВЫ-Й ГО-СУ-ДАРЬ…» И кокетливая буква «о» и забавная «у» и совсем нелюбимая «с».

      Я всегда испытывала невероятное сострадание к нему: к Акакию Акакиевичу – маленькому и несчастному, но вдруг мне стало казаться, что для его счастья нужно так немного: любимые буквы – счастье, пробуждение – счастье, тепло и луч солнца и когда никто не мешает – тоже счастье, а написание фразы – как подарок и рождение музыки. А новая шинель, как влюбленность и любовь, она, эта любовь – открытие незнакомой жизни; запах новой ткани, блеск нового воротника, ее тепло и ее – это никогда еще не испытанное – объятие, и «как будто я и не один, как будто какой человек… подруга жизни…»

      Поддавшись искушению любви, соблазну, нарушив свой привычный ритм жизни в какой-то степени изменив себе он уже не сможет пережить потери. В каждом из нас, в том или ином виде – живет Акакий Акакиевич, если есть в нас душа; душа ли ребенка, старца, мужчины, женщины, каждый из нас хоть на минуту или секунду был им, каждого из нас хоть раз в жизни обокрали – душевно ли, духовно, физически, каждый когда-то был нелюбим, одинок, эти странные, а впрочем, вполне естественные наши пересечения, сближения, сопереживания… чувства… Он ведь брат наш…

     

Марина НЕЕЛОВА
Книга "Московский театр "Современник" - 50 лет", 2006