• Вход
  • Регистрация

Пресса


Крутой маршрут

"Крутой маршрут"

"Крутой маршрут"

по одноименной книге Евгении Гинзбург

московский театр «Современник», режиссер Галина Волчек 

22.11.03

Электричка

Ну вот, как всегда, после уроков в субботу мы с ИЛ отправились на вокзал, где купили билеты на электричку, чтобы попасть к вечеру на спектакль в театр. Электричку подали очень поздно, так что на перроне уже стояла невообразимая толпа народа. ИЛ, как обычно в таких случаях, высказала вслух: «Ну ладно мы в Москву едем, у нас дело, а остальные—то что там забыли?»

Так или иначе, нам повезло, что потоком страждущих нас занесло в вагон одними из первых, и мы успели занять места недалеко от выхода. Многие стояли.

Сидеть нужно было в куртках (деть их было некуда да и холодно) и на жестком сидении (а нам тощим это удобств не прибавляет). Все это заставило лишний раз оценить такое удобное средство передвижения как экспресс, я уж не говорю о времени, которое умеет пролетать быстро, когда тебе хочется, чтобы его было побольше, или наоборот — тянуться очень медленно, когда тебе хочется поскорее приехать.

Никаких книг или еды мы не брали, потому что это лишь лишняя тяжесть в сумках, лучше ехать налегке. Правда леденцы Бон—Пари у нас всегда бывают с собой. Вот и на этот раз мы забавлялись, просматривая каждый фантик, отыскивая заветное слово ПРИЗ. Но, конечно же, обещанного на упаковке приза в нашем пакетике не было. Но сама эта поездка для меня лучший на свете приз.

Я была с самого начала очень рада, что поеду. Давно хотела. А когда за пару дней до 22 ноября начала чувствовать легкое волнение, обрадовалась вдвойне. В последнее время боюсь какой—то своей неспособности переживать что—либо очень остро, как раньше, в детстве и юности. Жизнь стала как—то притуплять все чувства и эмоции, ловишь себя на том, что ко всему, абсолютно ко всему привыкаешь… В своей книге Е.Гинзбург приводит цитату из восточной мудрости «Не дай бог испытать то, к чему можно привыкнуть» Как это верно!

Потому некое волнение, трепет внутри — еще за несколько дней— показались мне хорошим знаком, что я еще живой человек…

Когда мы едем с ИЛ, то от начала до конца мы безостановочно болтаем или, лучше сказать, разговариваем. Темы могут быть самыми разными, слава богу, что недостатка в них нет, всегда находится то, что волнует нас обеих.

Это может быть Бродский, которым в последнее время зачитывается ИЛ, я не читала ничего, но мне все интересно, понятно и хочется слушать. Это может быть обсуждение школьных проблем или рассказ о новых приключениях Грея (собака ИЛ)…

Праздник фонариков

Это может быть вчерашний праздник фонариков (накануне в пятницу до позднего вечера в школе праздновали мой самый любимый праздник!) Как здорово, что в этом году все так здорово удалось! Была именно та атмосфера, которая мне так дорога в этот день. Какие чудесные были малыши! Как здорово справилась со своей главной ролью Юлечка из 2 класса, а ведь совсем недавно она перешла к нам из другой школы робким, запуганным ребенком, боявшимся глаза поднять, плачущей по малейшему поводу. А тут — громко и с такой проникновенностью говорила свои слова, не боясь большого количества зрителей (в зале — душном и тесном— собралось не меньше 100 человек, но никто не жаловался, потому что всех объединяла общая радость. Приятно было увидеть многих выпускников — из 2 закончивших школу классов! Значит, их тоже тянет в детство!). Какие удивительные пещеры приготовили старшие школьники для малышей. Как здорово было бродить по темным коридорам под свет фонарей и попадать то в город мастеров, то в пещеру, где надо было «пройти через темные леса» и «переплыть реки», а какой замечательный теневой театр устроили 9—классники. Я с волнением ощутила себя маленькой девочкой, которая не отрываясь следила за живыми картинками на освещенном фонарем экране!

Когда за все испытания малыши получили разрозненные обрывки заклинания, в зале их склеили в один огромный волшебный свиток и после того, как все собравшиеся (и дети, и взрослые) вслух произнесли заветные слова, загорелся самый главный фонарь Короля Гномов. А потом сотни маленьких, средних и больших фонариков, самой разной формы и самых разных цветов стали зажигаться от передаваемой из рук в руки свечки! И вот уже малыши вышагивали под исполняемую ими же песню в сад — волшебная процессия с огонечками в руках — , где их уже ждало украшенное фонарями Волшебное Дерево, недалеко от которого были припрятаны клады.

Чтобы клады оказались воистину драгоценными, мамам и бабушкам, старшим сестрам и другим родственникам пришлось много потрудиться, изготавливая своими руками поделки (смешных бородатых человечков с мешочками, колокольчиками, камешками, фонариками — у кого что вышло! Ни одного одинакового!)

А потом до самой остановки троллейбуса малыши не хотели задувать свечки в своих фонарях, и прохожие дивились и чувствовали себя тоже немножечко попавшими в сказку в этот темный ноябрьский вечер.

Нет, я очень люблю этот праздник! Конечно, когда все удается!

А   пишу, потому что это настроение не улетучилось в миг и, когда я ехала в Москву, что—то от этого еще жило внутри!

Как когда—то я ехала на «Вишневый сад» сразу после Дня Святого Николая.

Чистые пруды

В последнее время я всегда хожу от вокзала до театра пешком. Времени хватает, идти, как оказалось, совсем недалеко и потому — это уже стало традицией — ходить по подаренному (открытому мне) Пашей маршруту.

Удивительно, как Москва изменчива. Только что была бурлящая народом вокзальная площадь и огромная полная движения центральня дорога, и вот ты уже свернул на тихую пустынную (практически всегда безлюдную) Покровку.

Погода оставляла желать лучшего. В воздухе — изморось, то ли снег, то ли дождь. Мы одели вместо зимних шапок береты, но вот уже ИЛ набрасывает капюшон, потому что от ветра начинают мерзнуть уши. Мой капюшон остался дома, но мне и не холодно… Вот только под ногами каша из снега и воды.

Я понимаю, что купить новые сапоги все—таки необходимо. Так же, как и то, что в эти выходные я опять их не куплю!

Мы не заметили, как повернули к Чистопрудному. Я уговорила ИЛ зайти в подворотню («Как тебе только не страшно идти туда в такой темноте вечером?»—говорит она,—«Я бы одна ни за что не пошла!» «Но я же не одна.»—отвечаю я, объясняя, что тут продают цветы и мне хотелось бы их купить.) Цветов я не покупаю, т.к. магазинчик этот закрыт, мне еще ни разу не удалось в него попасть. В другом (продуктовом) магазине, где мы второпях покупали цветы с Ириной, тоже было пусто, потому мы отправились к станции метро.

«Интересно, есть ли уже лед?» — мечтательно протянула ИЛ, ей всегда хотелось привезти с собой коньки и покататься. Но льда, конечно, быть в такую погоду не могло.

Чистопрудный предстал пред нами каким—то очень спокойным, невозмутимым, погруженным… в сон? в задумчивость? Кто знает… Темную гладь воды слегка покрывала пелена из снежинок… Они не таяли и не тонули, смиренно оставаясь на своих местах. Никакого движения… Не было ни волн, ни качающихся на воде золотых осенних листьев, ни шумных быстрых мальчишек, режущих коньками лед… Тишина и покой. Ожидание чего—то. Или отдых.

Белый силуэт театра удивительно сочетался с белым пространством вокруг...

И так легко дышалось и так было хорошо! И я снова поняла всем существом, что это мое место!!!

Я не могла пойти на этот спектакль без цветов, но ничего, кроме белых (уже традиционных для меня) хризантем так и не решилась купить. Цветы обошлись мне на 40 рублей дороже билета, но по ним этой ценности было особо не видно... Но, повторяю, зная, что это не самые подходящие цветы и что вообще выйти к сцене мне будет нелегко, я не могла пойти на ЭТОТ спекталь без цветов.

Спектакль

Вот сейчас три раза перепечатывала слово “спектакль” (получалось то “спкетакль”, то еще что—то) Потому что… это слово меньше всего подходит к происходящему на сцене во время “Крутого маршрута”. (даже компьютер улавливет несовпадение)

Что я чувствовала, когда искала билет и когда оказалась на своем месте в зале? Когда, спустя 4 года, решилась поехать на “Крутой маршрут” во второй раз? Я больше всего боялась увидеть — пусть потрясающий, сильнейший!!!— но спектакль! Именно поэтому я так долго тянула с возвращением, чтобы внутри образовалось свободное пространство, чтобы стать “чистой” для восприятия… Именно поэтому меня не расстроил даже 13 ряд, скорее я расстроилась бы, попав на 2 или 3 (боялась бы увидеть излишне близко актрис, грим, костюмы…т.е. театр, спектакль, а не жизнь. На 13 ряду расстояние и зрение становились моими сообщниками, хотя лучше бы мы сидели на 7—9, это было бы хорошо…)

Боялась немного своего неодиночества… на такие спектакли, как “Анфиса” и “Крутой маршрут” мне, наверное, лучше всего ездить одной. Один на один с героями на сцене. Один на один со своими переживаниями.

Тем более страшно, когда ИЛ едет первый раз — как она воспримет? Будет ли это и для нее так же дорого и так сильно, как для меня? (хотя еще дома она мне несколько раз говорила, что нашла в инете все, что касается этого спектакля, все прочла, т.е. уже заранее как—то настраивалась на…)

Уже войдя в зал, я с радостью обнаружила, что все места будут заняты, т.к. во всех проходах, в т.ч. вдоль всех стен стояли приставные стулья. Для меня очень важно, что люди ходят на этот спектакль, что он идет столько лет и нужен сейчас не меньше (а может быть и больше), чем тогда в 1989, когда он появился и об этом только—только начинали говорить вслух и пришедшие немного боялись самого факта своего присутствия на таком спектакле).

Зрители, соседи, лица, окружающие тебя… тоже очень и очень важная часть восприятия спектакля. И хотя потом не раз раздавалась “музыка” мобильных телефонов и пару раз поражала способность некоторых разговаривать между собой чуть ли не вслух, в целом зал был очень светлым, сопереживающим. И здорово, что было так много молодых людей. В школе уже перестала удивляться тому, что дети не знают элементарных вещей из истории (кто такой маршал Жуков или Юрий Гагарин), пытаюсь только понять почему (и понять это так легко!) и находить время на то, чтобы рассказывать им хоть что—то, хоть как—то — пусть по—маленьку…

Занавеса не было, и страшные решетки разделяли сцену и зал. Но страшными при свете люстр и при обычных разговорах людей они еще не казались… Они стали таковыми в ту же секунду, как за ними неслышно, незаметно для зрителей (во второй раз мурашки пробежали по спине от неожиданности) появилась фигура Евгении Гинзбург, ибо это была она, а не Марина.

Наверное, это не случайно. Наверное, таким образом лучше всего можно было в спектакле передать то чувство НЕОЖИДАННОСТИ, которое многие (как и Женя Гинзбург) ощутили, впервые узнав о себе, что они — враги народа и что им предстоит предстать перед чьим—то судом. Именно так — неожиданно и внезапно — в обыкновенную человеческую жизнь врывался УЖАС.

Именно так начинается самый важный спектакль театра Современник: еще не успевшие устроиться как следует на своих местах зрители, еще переговаривающиеся между собой и еще находящиеся каждый в своем мире со своими заботами, радостями и печалями… вдруг замирают, услышав (многие, сначала услышав и лишь потом увидев) Женю Гинзбург, прильнувшую к ржавым тюремным решеткам. И вот тут они становятся уже по—настоящему страшными! Потому что в эту же минуту за этими решетками начинаешь ощущать уже самого себя! Потому что в эту минуту остро ощущаешь всю хрупкость своего спокойного существования в этом мире!

Возвращение

Я уже один раз упомянула в этом тексте рядом такие разные спектакли как «Анфиса» и «Крутой маршрут». Упомяну и еще раз. Интересно сравнить свое ощущение от спектакля, когда одно и то же видишь дважды с промежутком в несколько лет. Я уже трижды была на «Вишневом саде» и дважды на «Играем… Шиллера!» и, конечно, каждый раз был другим, но я смотрела эти спектакли с небольшим перерывом… Совсем иначе происходит возвращение к некогда (достаточно давно) увиденному спектаклю, особенно если этот спектакль был для тебя неким потрясением, поворотным пунктом, после которого твоя жизнь так или иначе становилась совсем иной. Такой «занозой» в сердце стали для меня — каждый в свое время— «Анфиса» и «Крутой маршрут»… И потом каждое соприкосновение с этими названиями, одна мысль о них заставляли сердце биться учащенно, вызывали совершенно особые эмоции и переживания. И, конечно, было с самого начала ясно, что я хочу вернуться и к тому и к другому, еще раз попробовать пережить те острые ощущения, которые я испытала, когда видела эти спектакли впервые. Я всегда хотела возвращения!

И вот они случились! (Кто бы сомневался!!! Только не я!!!!) Ну и как?

Случалось вам встретить старого однокашника, с которым было пережито не мало значимых для тебя моментов в жизни, спустя 5—10 лет после школы? Или свою первую любовь, девчонку, которую дергал за косички, или мальчишку, при одном взгляде на которого щеки предательски начинали гореть? Ну и как?

Что чувствуешь, возвращаясь к пережитым тобою некогда сильнейшим потрясениям?

Возвращение никогда не будет повторением. Это закон жизни. Пережитое тобою сегодня навсегда уйдет в прошлое с наступлением завтрашнего дня.

Но… это не значит, что возвращения не нужны.

Я узнавала и не узнавала «Анфису», так же как узнавала и не узнавала «Крутой маршрут». Даже если бы все актеры остались теми, что были тогда. Если бы ничего не изменилось в самом спектакле… он все равно был бы другим, потому что изменилась я и рядом сидели другие люди, а на дворе — 2003 год. Время меняет все ежесекундно. И это тоже закон жизни.

Другие актеры

Конечно, я не могла не заметить, что некоторые роли играли уже другие актеры. Не было замечательной Людмилы Ивановой в роли бабы Насти. Вместо нее играла не менее замечательная Т.Дегтярева, и ее баба Настя была уже совсем с другим характером. По—моему, ее героиня меньше похожа на описываемую в книге, но она по—своему уникальна и правдива… и такая тоже могла быть в той камере! К тому же все образы в спектакле (кроме Жени) скорее собирательные портреты, объединяющие в себе сразу несколько похожих своими судьбами людей, достоверно описанных Е.Гинзбург. Так существующая на сцене сталинистка Аненкова объединяет в себе описанную в книге Аненкову и Орловскую (не помню точно имени). И это не возмущает и не вызывает тяжелого вздоха по поводу нарушения авторских прав. Главное, что характеры и судьбы остались бережно сохраненными!!! А имена…

В книге Евгения Семеновна тонко подмечает в конце одной из глав, в которой узницы, кажется, узнают об аресте Тухачевского, что все они…. учительницы, актрисы, колхозницы, партийные организаторы районого масштаба… все они войдут в анналы истории коротким сокращением « и др.», к примеру, «Каменев, Зиновьев … и др.»

В этом спектакле это тоже удивительно удается передать. Это «и другие»!!! Когда я прочла эти строки в книге Гинзбург, мне немного стало больно. Больно, что сотни и тысячи людей, страдающих, радующихся, просто живущих… могут быть чем—то незначащим («и др.») И в тот же момент что—то внутри восстало против такого понимания. Как же незначащих? Незнакомых для кого—то — да! Но не незначащих! Разве вся книга Гинзбург — не дань каждой, каждому из них, кого в учебниках истории обозначают как «и др.»? Разве не удалось Жене со всей силой своего писательского и человеческого таланта донести до нас образ своих спутников по несчастью?! Показать их думающими, чувствующими, живыми людьми? Ошибающимися, оступающимися, кающимися, умеющими дружить и выстаивать в самые трудные мгновения жизни?

Наверное, весь женский состав «Современника» прошел через «Крутой маршрут» и, может быть, поэтому этот театр так отличается от многих других? Потому что это тоже не просто роли, не просто «и др.» Здесь нет эпизодов!
Здесь каждое лицо неповторимо и каждый образ частица единого целого!

Я не увидела Людмилу Иванову (она часто болеет в посл.время), другая актриса заменила Н.Каташову в роли Аненковой (сыгравшая ни одну «отрицательную» роль, Н.Каташова умела в самых гадких чертах своих героинь нащупать какое—то объяснение, сыграть какое—то оправдание их поведения. По—моему, эта актриса умерла. Ушла незаметно, как уходят многие очень хорошие актеры, без сообщений в новостных программах на всю страну.)

Не играла в этот вечер Аню Большую Галина Петрова. Вместо нее —более молодая актриса. Так же, как и Володю, которого 4 года назад играл В.Мищенко, играл на этот раз более молодой Сергей Гирин.
Мое отношение к этому? Совершенно нормальное! Да, мне, с одной стороны, больше нравилась Галина Петрова… или Л.Иванова… Но с другой стороны, я чувствовала какую—то радость от того, что прежних актеров сменяют молодые. Что и они проходят свой «крутой маршрут» и пропускают это через себя! Значит, ниточка не обрывается… Молодые лица в зале и молодые актеры на сцене свидетельство продолжения какой—то общей судьбы.

А потом, это я теперь «анализирую это» (как американцы), а тогда…

Вообщем—то, в голову совсем не приходят фамилии актеров, ты видишь только Милду, Аню Большую и Аню Маленькую, Тамару, Кароллу….
Некоторые из героинь с особой силой проявились для меня на этот раз. Раньше я, наверное, все свое внимание концентрировала на Евгении Гинзбург… а теперь даже самые небольшие по времени сцены, произвели сильнейшее впечатление. Как, например, сцена с польской девушкой, которая билась о стены, услышав душераздирающий (от пыток) голос мужа Анджея и постоянно передававшая для своего новорожденного ребенка грудное молоко.
Лишь одно изменение в составе участников было непоправимо ужасно!
Я, конечно же, купила программку… и уже в холле обнаружила, что одного человека я сегодня не увижу. И не только сегодня, а по всей видимости уже никогда. Если напротив «Баба Настя» значилось «Людмила Иванова —Тамара Дегтярева», то… одно имя исчезло из программки совсем.
Тогда в 1999 в списке еще была надпись «Паулина Мясникова — Паулина Мясникова». Теперь это имя осталось только в графе консультантов с выражениями благодарности за участие в создании спектакля.

Паулина Мясникова — женщина, сидевшая в одной тюрьме с самой Гинзбург, не только рассказавшая актрисам и режиссеру обо всех подробностях того времени, но и находившая в себе силы и мужество выходить на сцену театра многие годы… одним своим существованием, одним своим появлением она поднимала этот спектакль (вот опять 2 раза перепечатала слово, черт…) на уровень такой правдивости и достоверности!!! Рядом с ней на сцене нельзя было соврать! Нельзя было играть в полсилы.
Помню, что тогда — в 99—ом— М.Неелова все подаренные цветы отдавала ей!
И вот спектакль еще существует, а Паулины Мясниковой в нем больше нет.  Но пока актеры будут с такой самоотдачей и такой проникновенностью проживать судьбы своих героинь, до тех пор Паулина Мясникова и такие как она не превратятся для многих и многих людей в дурацкое сокращение «и др.»
Неравнодушие! К каждому человеку! К каждому прожитому дню! К каждому встретившемуся тебе и ко всему выпавшему на твою долю! К жизни! К смерти! К памяти! Неравнодушие— делает человека человеком!

Второй раз

Второй раз всегда отличается от первого… Он всегда немного спокойнее… Невозможно дважды с одинаковой силой испытать какое—то чувство или пережить какое—то событие…

«Даже смерть, наверно, была бы не так страшна, если бы она повторялась дважды.»— написала Е.Гинзбург в главе «Второй карцер» в первой части своей книги.— «Теперь я шла все вниз и вниз, уже определенно зная, куда иду, и не было во мне того, декабрьского ужаса. Наоборот, какое—то совершенно мертвенное равнодушие. В таком состоянии было бы, наверно, не так уж трудно и к стенке встать, и принять в себя пули….. Почему—то сейчас в моей опустошенной душе нет того монументально—трагического восприятия всех этих деталей, которое было тогда зимой. Сейчас мне не хочется ни кричать, ни биться. Наверно потому, что это второй раз. Привычка. Вот так, наверно, там, в Германии, привыкли и к газовым печам, и к виселицам. Ко всему привыкаешь…»

Второй раз я смотрела этот спектакль. Поймала себя на том, что меньше смеялась. Первый раз я смеялась много и от души. И книга, и спектакль поражают удивительным сочетанием трагического и комического… Как у Чаплина— «Смешное неотделимо от ужасов мира». Юмор помогал выстоять и остаться человеком.

В зале и на этот раз много смеялись. Не гоготали, как часто упрекают особо строгие посетители Форума, а именно смеялись… там, где не рассмеяться просто невозможно. Слушая опусы Ани Большой или улыбаясь простодушию бабы Насти… Я тоже смеялась, но внутри, не вслух, как в первый раз.

Совершенно иначе воспринимала и всю историю… видимо потому, что тогда я смотрела еще до прочтения книги, совершенно ничего не зная, а теперь вот, имея все это так прочно внутри себя…

Но… все так же неожиданно появилось передо мной лицо Евгении Гинзбург в начале спектакля, с той же болью я слушала крики бьющейся о двери камеры Жени, узнавшей о том, что дети остались одни, во второй раз я изо всех сил зажмурила глаза, когда резкий луч от лампы быстро скользнул по всему зрительному залу… (чтобы каждый хоть на миг ощутил, что это за пытка — сидеть при свете обыкновенной настольной лампы, не имея возможности закрыть глаза рукой)… все так же я вздрагивала (невольно) при каждом звуке скрежещущих решеток…

И как и в первый раз совершенно в полубессознательном состоянии оказалась к концу второго действия, с большим трудом понимая, что я в театре… Сердце стучало так, что казалось его было слышно на весь зал… Меня всю колотило!

Второй раз всегда отличается от первого… Он всегда немного спокойнее… Невозможно дважды с одинаковой силой испытать какое&mdaraquo;. Упомяну и еще раз. Интересно сравнить свое ощущение от спектакля, когда одно и то же видишь дважды с промежутком в несколько лет. Я уже трижды была на sh;то чувство или пережить какое—то событие…

 Да! Привычка — это защита организма…

Привыкаешь, наверное, ко всему, но… Я вспоминаю, как Марина Мстиславовна в одном из своих редких интервью рассказывала, что, услышав впервые слова Тарковского об актерах «А кто вам сказал, что они люди?!», даже оскорбилась сначала, а потом… пришла к выводу, что он прав, добавляя от себя: «Наверное, у актеров вообще есть какие—то другие, отличные от обычных людей органы… Ведь это ненормально испытывать каждый день такие потрясения! Но мы ведь выходим на сцену… и испытываем их…» (цитирую по памяти, конечно)

Когда я впервые смотрела «Крутой маршрут» в октябре 1999 г, Неелова и другие выходили на сцену уже более чем в 100 раз…

И вот прошло еще 4 года, а она существует на сцене так, как если бы все это произошло впервые!

Только так! Ведь играть как во второй раз — это, значит, чуть спокойнее, без «монументально—трагического восприятия всех деталей»… так она не умеет и слава богу! Иначе этот спектакль не жил бы уже более 10 лет!

Конец

Всему на свете приходит конец… Закончился и этот спектакль.

После ошеломляющего финала, этой минуты тишины длинною в вечность… все же включился свет… и сознание постепенно стало разделять только что прожитое от реальности сегодняшнего дня. Но очень медленно.

Лишь букет на коленях, который я при свете сразу увидела, заставил меня встать и пойти в сторону сцены.

Я знала с самого начала, насколько это будет тяжело… просто подойти к сцене после такого спектакля.

Это вообще парадокс. Это — спектакль, где цветов должно быть, наверное, особенно много. Каждой из них, стоящих сейчас в ряд на этой сцене, надо подарить самые лучшие на свете цветы, подарить в память о тех, чьи судьбы они только что перед нами прожили… А с другой стороны, ни на одном другом спектакле не чувствуешь до такой степени невозможность подойти к актрисам и подарить им что—то, как на этом, потому что просто не видишь перед собой актрис… Не случайно в конце перед зрителями остаются только женщины… Мужчины, исполняющие роли палачей и надзирателей, не смеют появляться на поклонах… Потому я и говорю, в конце к зрителям выходят не актеры… Дарить цветы женщинам в тюремных робах?

Я стояла у сцены в проходе одна. Совершенно раздвоенная. Одна часть меня видела только этих женщин и, прежде всего, лицо Жени… Слезы — настоящие слезы— текли по щекам… И лицо это было близко—близко, прямо напротив…

 

Другая часть меня думала о том, что я собиралась подарить цветы и не знаю, что делать, т.к. подойти к сцене я не могу… прямо передо мной кто—то из мужчин с 1 ряда положил в проход свой букет. Да и даже если бы я подошла к сцене, я не смогла бы передать цветы, т.к. актрисы не подходили к краю, оставаясь на своих местах…

Я бы так и простояла, не сдвинувшись с места, если бы этот мужчина вдруг не вылетел стремительно прямо на сцену… Я тут же последовала его примеру, хотя сама никогда бы не решилась взобраться на эту сцену.

Еще одна девушка подарила, кажется, гвоздики…Наверное, хорошо, что цветы — хоть и так мало! и не самые замечательные!— были в этот вечер, но дарить их правда после такого спектакля очень и очень трудно…

Меня вообще поражает, насколько меня меняет все происходящее на сцене. Если до спектакля, фигура Сталина и все аттрибуты того времени казались мне в холле театра какими—то неуместными, странными, то после спектакля странными казались скорее сами зрители, спешащие в гардероб. Мобильники в руках кого—то, девушка, подкрашивающая губы помадой… Какие—то обычные вещи и разговоры казались в эту минуты настолько неуместными и странными, что… хотелось скорее одеться и выйти на улицу— пройти по вечернему Чистопрудному в тишине и спокойствии, чтобы чуть—чуть придти в себя, прежде чем окажешься в метро и вернешься уже окончательно в эту реальность.

Мы с ИЛ ночевали (как всегда) в школе на раскладушках и долго еще не могли уснуть, обмениваясь впечатлениями… Ведь она смотрела этот спектакль в первый раз. Ее, мать двух сыновей, больше всего задела за живое сцена, где Женя узнает о том, что Аксенов тоже арестован и дети остались одни… Ей трудно было осуждать Володю, подписывающего протоколы, виновато объясняя Гинзбург, что у него только что родилась дочка… И вообще она долго говорила о том, что… всех этих простых женщин сажали во многом только для того, чтобы дети (т.е. будущее страны) попадали в детские дома и приюты и воспитывались так, как надо… как угодно было той власти.

А потом мы начинали думать о современной школе (о своей) и о том, как воспитываем детей мы…

Весь следующий день я провела в Москве. ИЛ уехала утром на электричке, а я осталась до вечера.

Но когда вернулась домой, то тут же взяла в руки книгу Гинзбург, так просто — подержать в руках— и … не смогла закрыть ее, так и прочитала до тех пор, пока глаза не закрылись сами собой…

Как и тогда… когда в 99—ом по приезде домой я на другой день понеслась в магазин и купила единственный имевшийся у них экземпляр книги и читала пока книга не кончилась.

Я перечитываю сейчас книгу опять же с совершенно новыми ощущениями. Замечаю что—то, на что раньше не обращала такого внимания (к примеру, Женя уже дважды упомянула Марию Стюарт, раньше я не замечала этого…)

И с новой силой я ощущаю силу юмора и поэзии, которыми пронизано это горестное повествование.

Кстати, именно после прочтения этой книги, я с такой силой ощутила необходимость поэзии. Да, если Марина Неелова открыла для меня силу театра, то Женя Гинзбург подарила мне стихи!

И когда бывает совсем туго, это очень помогает: театр и поэзия!

Может быть, поэтому я, гуляя на следующий день по Москве, купила нам с ИЛ билеты на Предрождественскую ораторию Аллы Демидовой. Она удивительно читает стихи…

А что касается «Крутого маршрута», я совершенно счастлива, что приехала на него еще раз… и если через 2—3 года он еще будет жив, я обязательно вернусь, раньше — вряд ли, на такое не ездят много раз подряд.


Владимирская Вальдорфская школа


Наталья КОСТОЧКИНА Владимирская Вальдорфская школа, 22 ноября 2003 года